Антон Павлович Чехов. Три сестры

Драма в 4 действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Прозоров Андрей Сергеевич.

Наталья Ивановна, его жена, позже супруга.

Ольга, Маша, Ира:eго сестры.

Кулыгин Федор Ильич, учитель гимназии, супруг Маши.

Вершинин Александр Игнатьевич, подполковник, батарейный командир.

Тузенбах Николай Львович, барон, поручик.

Соленый Василий Васильевич, штабс-капитан.

Чебутыкин Иван Романович, военный доктор.

Федотик Алексей Петрович, подпоручик.

Родэ Владимир Карпович Антон Павлович Чехов. Три сестры, подпоручик.

Ферапонт, охранник из земской управы, старик.

Анфиса, нянька, старуха 80 лет.

Действие происходит в губернском городке.

ДЕЙСТВИЕ 1-ое

В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно,

забавно. В зале накрывают стол для завтрака.

Ольга в голубом форменном учительницы женской гимназии, всегда Антон Павлович Чехов. Три сестры поправляет ученические тетрадки, стоя и на

ходу; Маша в черном платьице, со шляркой на коленяк посиживает и читает книгу, Ира в белоснежном платьице стоит

задумавшись.

Ольга. Отец погиб ровно годом ранее, как раз в сей день, 5-ого мая, в твои именины, Ира. Было очень

холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты Антон Павлович Чехов. Три сестры лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел

год, и мы вспоминаем об этом просто, ты уже в белоснежном платьице, лицо твое светится. (Часы лупят двенадцать.) И

тогда также лупили часы.

Пауза.

Помню, когда отца несли, то игралась музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой,

меж тем Антон Павлович Чехов. Три сестры народу шло не достаточно. Вобщем, был дождик тогда. Сильный дождик и снег.

Ира. Для чего вспоминать!

За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах, Чебутыкин и Соленый.

Ольга. Сейчас тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду

и выехал с нами из Москвы одиннадцать годов назад Антон Павлович Чехов. Три сестры, и, я отлично помню, сначала мая, вот в эту пору в Москве

уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, будто бы выехали

вчера. Боже мой! Сейчас днем пробудилась, увидела массу света, увидела весну, и удовлетворенность заволновалась в

моей душе, захотелось на родину страстно Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Чебутыкин. Черта с два!

Тузенбах. Естественно, вздор.

Маша, задумавшись над книгой, тихо насвистывает песню.

Ольга. Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

Пауза.

Оттого, что я каждый денек в гимназии и позже даю уроки до вечера, у меня повсевременно болит голова и такие

мысли, точно я уже состарилась. И по Антон Павлович Чехов. Три сестры правде, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как

из меня выходят каждый денек по каплям и силы, и юность. И только вырастает и крепчает одна мечта...

Ира. Уехать в Москву. Реализовать дом, покончить все тут и - в Москву...

Ольга. Да! Быстрее в Москву Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Чебутыкин и Тузенбах смеются.

Ира. Брат, возможно, будет доктором, он все равно не станет жить тут. Только вот остановка за

бедной Машей.

Ольга. Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

Маша тихо насвистывает песню.

Ира. Бог даст, все устроится. (Смотря в окно.) Отменная погода сейчас. Я не знаю, отчего у Антон Павлович Чехов. Три сестры меня на

душе так светло! Сейчас с утра вспомнила, что я именинница, и вдруг ощутила удовлетворенность, и вспомнила

детство, когда еще была живая мать. И какие дивные мысли тревожили меня, какие мысли!

Ольга. Сейчас ты вся сияешь, кажешься необычно прекрасной. И Маша тоже красива. Андрей был бы

неплох, только он Антон Павлович Чехов. Три сестры располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела очень, оттого, должно быть,

что сержусь в гимназии на девченок. Вот сейчас я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую

себя молодее, чем вчера. Мне 20 восемь лет, только... Все отлично, все от бога, но мне Антон Павлович Чехов. Три сестры кажется, если

бы я вышла замуж и целый денек посиживала дома, то это было бы лучше.

Пауза.

Я бы обожала супруга.

Тузенбах (Соленому). Таковой вы вздор гласите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Запамятовал

сказать. Сейчас у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин. (Садится у пианино.)

Ольга. Ну, что Антон Павлович Чехов. Три сестры ж! Очень рада.

Ира. Он старенькый?

Тузенбах. Нет. Ничего. Самое большее, лет 40, 40 5. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный

малый. Неглуп, это - непременно. Только гласит много.

Ира. Увлекательный человек?

Тузенбах. Да, ничего для себя, только супруга, теща и две девченки. Притом женат во 2-ой раз. Он делает

визиты и всюду гласит, что у Антон Павлович Чехов. Три сестры него супруга и две девченки. И тут произнесет. Супруга какая-то слабоумная, с длинноватой

девической косой, гласит одни высокопарные вещи, философствует и нередко покушается на суицид,

разумеется, чтоб насолить супругу. Я бы издавна ушел от таковой, но он терпит и только сетует.

Соленый (входя из залы в гостиную Антон Павлович Чехов. Три сестры с Чебутыкиным). Одной рукою я поднимаю только полтора пуда, а

2-мя 5, даже 6 пудов. Из этого я заключаю, что два человека посильнее 1-го не в два раза, а в три раза, даже

больше...

Чебутыкин (читает на ходу газету). При выпадении волос... два золотника нафталина на полбутылки

спирта... растворить и употреблять раз в день Антон Павлович Чехов. Три сестры... (Записывает в книгу.) Запишем-с! (Соленому.) Итак вот, я

говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и через нее проходит стеклянная трубочка... Позже вы берете

щепоточку самых обычных, обыкновеннейших квасцов...

Ира. Иван Романыч, милый Иван Романыч!

Чебутыкин. Что, девченка моя, удовлетворенность моя?

Ира. Скажите мне, отчего я сейчас так счастлива? Точно я на парусах, нужно Антон Павлович Чехов. Три сестры мной обширное голубое

небо и носятся огромные белоснежные птицы. Отчего это? Отчего?

Чебутыкин (целуя ей обе руки, лаского). Птица моя белоснежная...

Ира. Когда я сейчас пробудилась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все

ясно на этом свете, и я знаю, как следует жить. Милый Иван Антон Павлович Чехов. Три сестры Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться,

работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье,

его экстазы. Как отлично быть рабочим, который встает чуток свет и лупит на улице камешки, либо пастухом, либо

учителем, который учит малышей, либо Антон Павлович Чехов. Три сестры машинистом на стальной дороге... Боже мой, не то что человеком, лучше

быть волом, лучше быть простою лошадью, лишь бы работать, чем юный дамой, которая встает в

двенадцать часов денька, позже пьет в кровати кофе, позже два часа одевается... о, как это страшно! В горячую

погоду так время от времени охото пить Антон Павлович Чехов. Три сестры, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться,

то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

Чебутыкин (лаского). Откажу, откажу...

Ольга. Отец приучил нас вставать в семь часов. Сейчас Ира пробуждается в семь и по последней мере до

9 лежит и о кое-чем задумывается Антон Павлович Чехов. Три сестры. А лицо суровое! (Смеется.)

Ира. Ты привыкла созидать меня девченкой и для тебя удивительно, когда у меня суровое лицо. Мне 20

лет!

Тузенбах. Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал никогда в жизни. Родился я в

Петербурге, прохладном и праздном, в семье, которая никогда не Антон Павлович Чехов. Три сестры знала труда и никаких хлопот. Помню, когда я

приезжал домой из корпуса, то прислужник стаскивал с меня сапоги, я привередничал в это время, а моя мама

смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели по другому. Меня оберегали от

труда. Только чуть ли удалось оберечь, чуть ли! Настало Антон Павлович Чехов. Три сестры время, надвигается на всех нас громадина, готовится

здоровая, мощная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие,

предубеждение к труду, гнилостную скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25-30 лет работать будет уже

каждый человек. Каждый!

Чебутыкин. Я не буду работать.

Тузенбах. Вы не в счет.

Соленый. Через Антон Павлович Чехов. Три сестры 20 5 лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете

от кондрашки, либо я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармашка флакон с духами и

опрыскивает для себя грудь, руки.)

Чебутыкин (смеется). А я по правде никогда ничего не делал. Как Антон Павлович Чехов. Три сестры вышел из института, так не

стукнул пальцем о палец, даже ни одной книги не прочитал, а читал только одни газеты... (Вынимает из кармашка

другую газету.) Вот... Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал - не знаю... Бог

его знает...

Слышно, как стучат в пол из первого Антон Павлович Чехов. Три сестры этажа.

Вот... Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. На данный момент приду... погодите... (Торопливо уходит, расчесывая

бороду.)

Ира. Это он что-то придумал.

Тузенбах. Да. Ушел с праздничной физиономией, разумеется, принесет вам на данный момент подарок.

Ира. Как это неприятно!

Ольга. Да, это страшно. Он всегда делает глупости.

Маша Антон Павлович Чехов. Три сестры. У лукоморья дуб зеленоватый, златая цепь на дубе том... Златая цепь на дубе том... (Встает и

напевает тихо.)

Ольга. Ты сейчас унылая, Маша.

Маша, напевая, надевает шапку.

Куда ты?

Маша. Домой.

Ира. Удивительно...

Тузенбах. Уходить с именин!

Маша. Все равно... Приду вечерком. Прощай, моя отменная... (Целует Иру.) Желаю Антон Павлович Чехов. Три сестры для тебя снова, будь

не больна, будь счастлива. В прежнее время, когда был живой отец, к нам на именины приходило каждый раз по

30 - сорoк офицеров, было шумно, а сейчас только полтора человека и тихо, как в пустыне... Я

уйду... Сейчас я в мерлехлюндии, невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь через слезы.) После

побеседуем, а Антон Павлович Чехов. Три сестры пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

Ира (недовольная). Ну, какая ты...

Ольга (со слезами). Я понимаю тебя, Маша.

Соленый. Если философствует мужик, то это будет философистика либо там софистика; если же

философствует дама либо два дамы, то уж это будет - потяни меня за палец.

Маша. Что Антон Павлович Чехов. Три сестры вы желаете этим сказать, страшно ужасный человек?

Соленый. Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

Пауза.

Маша (Ольге, сурово). Не реви!

Входят Анфиса и Ферапонт с тортиком.

Анфиса. Сюда, батюшка мой. Заходи, ноги у тебя незапятнанные. (Ире.) Из земской управы, от Протопопова,

Миши Иваныча... Пирог.

Ира. Спасибо Антон Павлович Чехов. Три сестры. Поблагодари. (Воспринимает тортик.)

Ферапонт. Чего?

Ира (громче). Поблагодари!

Ольга. Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там для тебя пирога дадут.

Ферапонт. Чего?

Анфиса. Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем... (Уходит с Ферапонтом.)

Маша. Не люблю я Протопопова, этого Миши Потапыча, либо Иваныча. Его не следует приглашать.

Ира. Я не приглашала.

Маша Антон Павлович Чехов. Три сестры. И отлично.

Заходит Чебутыкин, за ним боец с серебряным самоваром; рокот изумления и недовольства.

Ольга (закрывает лицо руками). Самовар! Это страшно! (Уходит в залу к столу.)

Вместе{

Ира. Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

Тузенбах (смеется). Я гласил вам.

Маша. Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

Чебутыкин Антон Павлович Чехов. Три сестры. Милые мои, отличные мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогие, что только

есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, жалкий старик... Ничего во мне нет неплохого,

не считая этой любви к вам, и если б не вы, то я бы издавна уже не жил на Антон Павлович Чехов. Три сестры свете... (Ире.) Милая, деточка моя,

я знаю вас со денька вашего рождения... носил на руках... я обожал покойницу маму...

Ира. Но для чего такие дорогие подарки!

Чебутыкин (через слезы, сурово). Дорогие подарки... Ну вас совершенно! (Денщику.) Неси самовар туда...

(Дразнит.) Дорогие подарки...

Денщик уносит самовар в залу.

Анфиса (проходя через Антон Павлович Чехов. Три сестры гостиную). Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет.

Аринушка, ты же будь нежная, нежливенькая... (Уходя.) И завтракать уже издавна пора... Господи...

Тузенбах. Вершинин, должно быть.

Заходит Вершинин.

Подполковник Вершинин!

Вершинин (Маше и Ире). Честь имею представиться: Вершинин. Очень, очень рад, что, в конце концов, я у

вас. Какие Антон Павлович Чехов. Три сестры вы стали! Ай! ай!

Ира. Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

Вершинин (забавно). Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню - три девченки. Лиц уж не

помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три малеханьких девченки, я отлично помню и лицезрел

своими очами. Как идет Антон Павлович Чехов. Три сестры время! Ой, ой, как идет время!

Тузенбах. Александр Игнатьевич из Москвы.

Ира. Из Москвы? Вы из Москвы?

Вершинин. Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде

офицером. (Маше.) Вот ваше лицо чуть-чуть помню, кажется.

Маша. А я вас - нет!

Ира. Оля! Оля Антон Павлович Чехов. Три сестры! (Орет в залу.) Оля, иди же!

Ольга заходит из залы в гостиную.

Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

Вершинин. Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая... А вы Мария... А вы Ира - младшая...

Ольга. Вы из Москвы?

Вершинин. Да. Обучался в Москве и начал службу в Москве, длительно служил там Антон Павлович Чехов. Три сестры, в конце концов получил тут

батарею - перебежал сюда, видите ли. Я вас не помню фактически, помню только, что вас было три сестры. Ваш

отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве...

Ольга. Мне казалось, я всех помню, и вдруг Антон Павлович Чехов. Три сестры...

Вершинин. Меня зовут Александром Игнатьевичем...

Ира. Александр Игнатьевич, вы из Москвы... Вот неожиданность!

Ольга. Ведь мы туда переежаем.

Ира. Думаем, к озари уже будем там. Наш родной город, мы родились там... На Старенькой Басманной

улице...

Обе смеются от радости.

Маша. Внезапно земляка узрели. (Живо.) Сейчас вспомнила! Помнишь, Оля, у нас гласили Антон Павлович Чехов. Три сестры:

"влюбленный майор." Вы были тогда поручиком и в кого-либо влюблены, и вас все дразнили почему-либо майором...

Вершинин (смеется). Вот, вот... Влюбленный майор, это так...

Маша. У вас были тогда только усы... О, как вы постарели! (Через слезы.) Как вы постарели!

Вершинин. Да, когда меня звали влюбленным майором, я Антон Павлович Чехов. Три сестры был еще молод, был влюблен. Сейчас не то.

Ольга. Но у вас еще ни 1-го седоватого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

Вершинин. Но уже 40 3-ий год. Вы издавна из Москви?

Ира. Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка... (Через слезы.) И я заплачу...

Маша. Я ничего. А Антон Павлович Чехов. Три сестры на какой вы улице жили?

Вершинин. На Старенькой Басманной.

Ольга. И мы там тоже...

Вершинин. Одно время я жил на Германской улице. С Германской улицы я хаживал в Красноватые казармы. Там по

пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится обидно на душе.

Пауза.

А тут какая широкая, какая Антон Павлович Чехов. Три сестры богатая река! Расчудесная река!

Ольга. Да, но только холодно. Тут холодно и комары...

Вершинин. Что вы! Тут таковой здоровый, неплохой, славянский климат. Лес, река... и тут тоже

березы. Милые, умеренные березы, я люблю их больше всех деревьев. Отлично тут жить. Только удивительно, вокзал

стальной дороги в 20 милях... И никто Антон Павлович Чехов. Три сестры не знает, почему это так.

Соленый. А я знаю, почему это так.

Все глядят на него.

Так как, если б вокзал был близко, то не был бы далековато, а если он далековато, то, означает, не близко.

Неудобное молчание.

Тузенбах. Шутник, Василий Васильич.

Ольга. Сейчас и я вспомнила вас Антон Павлович Чехов. Три сестры. Помню.

Вершинин. Я вашу матушку знал.

Чебутыкин. Не плохая была, королевство ей небесное.

Ира. Мать в Москве погребена.

Ольга. В Ново-Девичьем...

Маша. Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут держать в голове. Забудут.

Вершинин. Да. Забудут. Такая уж судьба наша, ничего не Антон Павлович Чехов. Три сестры поделаешь. То, что кажется нам суровым,

значимым, очень принципиальным, - настанет время, - будет позабыто либо будет казаться непринципиальным.

Пауза.

И любопытно, мы сейчас совершенно не можем знать, что, фактически, будет считаться высочайшим, принципиальным и что

ничтожным, забавным. Разве открытие Коперника либо, положим, Колумба не казалось в 1-ое время ненадобным,

забавным, а какой-либо пустой Антон Павлович Чехов. Три сестры вздор, написанный чудаком, не казался правдой? И может статься, что наша

теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет с течением времени казаться необычной, неловкой, глупой,

недостаточно незапятанной, может быть, даже порочной...

Тузенбах. Кто знает? А может быть, нашу жизнь назовут высочайшей и вспомнят о ней с почтением Антон Павлович Чехов. Три сестры. Сейчас

нет пыток, нет казней, нашествий, но совместно с тем сколько страданий!

Соленый (узким голосом). Цып, цып, цып... Барона кашей не корми, а только дай ему

пофилософствовать.

Тузенбах. Василий Васильич, прошу вас бросить меня в покое... (Садится на другое место.) Это

скучновато, в конце концов.

Соленый (узким голосом). Цып, цып, цып...

Тузенбах Антон Павлович Чехов. Три сестры (Вершинину). Мучения, которые наблюдаются сейчас, - их настолько не мало! - молвят все-же об

известном нравственном подъеме, которого уже достигнуло общество...

Вершинин. Да, да, естественно.

Чебутыкин. Вы только-только произнесли, барон, нашу жизнь назовут высочайшей; но люди вс? же низенькие...

(Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения нужно Антон Павлович Чехов. Три сестры гласить, что жизнь моя высочайшая,

понятная вещь.

За сценой игра на скрипке.

Маша. Это Андрей играет, наш брат.

Ира. Он у нас ученый. Должно быть, будет доктором. Папа был военным, а его отпрыск выбрал ученую

карьеру.

Маша. По желанию папы.

Ольга. Мы сейчас его задразнили. Он, кажется, влюблен чуть-чуть.

Ира. В Антон Павлович Чехов. Три сестры одну здешнюю даму. Сейчас она будет у нас, по всей вероятности.

Маша. Ах, как она одевается! Не то чтоб безобразно, не стильно, а просто жаль. Какая-то странноватая,

колоритная, желтая юбка с такой пошленькой бахромой и красноватая кофта. И щеки такие вымытые, вымытые!

Андрей не влюблен - я не допускаю Антон Павлович Чехов. Три сестры, все-же у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, шалит. Я

вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя местной управы. И отлично... (В боковую дверь.)

Андрей, поди сюда! Милый, на минуту!

Заходит Андрей.

Ольга. Это мой брат, Андрей Сергеич.

Вершинин. Вершинин.

Андрей. Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к Антон Павлович Чехов. Три сестры нам батарейным командиром?

Ольга. Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

Андрей. Да? Ну, поздравляю, сейчас мои сестрицы не дадут вам покою.

Вершинин. Я уже успел надоесть вашим сестрам.

Ира. Поглядите, какую рамочку для портрета подарил мне сейчас Андрей! (Указывает рамочку.) Это

он сам сделал.

Вершинин (смотря на Антон Павлович Чехов. Три сестры рамочку и не зная, что сказать). Да... вещь...

Ира. И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

Андрей машет рукою и отходит.

Ольга. Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает различные штуки, одним словом, мастер на

все руки. Андрей, не уходи! У него манера - всегда уходить Антон Павлович Чехов. Три сестры. Поди сюда!

Маша и Ира берут его под руки и со хохотом ведут вспять.

Маша. Иди, иди!

Андрей. Оставьте, пожалуйста.

Маша. Какой забавнй! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколечко не

сердился.

Вершинин. Нисколечко!

Маша. А я желаю тебя именовать: влюбленный скрипач!

Ира. Либо влюбленный доктор!..

Ольга. Он Антон Павлович Чехов. Три сестры влюблен! Андрюша влюблен!

Ира (аплодируя). Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

Чебутыкин (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию). Для любви одной природа нас

на свет произвела! (Хохочет; он всегда с газетой.)

Андрей. Ну, достаточно, достаточно... (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и сейчас Антон Павлович Чехов. Три сестры чуть-чуть не внутри себя,

как говорится. До 4 часов читал, позже лег, но ничего не вышло. Задумывался о том, о сем, а здесь ранешний

рассвет, солнце так и лезет в спальню. Желаю за лето, пока буду тут, перевести одну книгу с британского.

Вершинин. А вы читаете по-английски?

Андрей. Да Антон Павлович Чехов. Три сестры. Отец, королевство ему небесное, подавлял нас воспитанием. Это забавно и тупо, но в этом

все-же нужно сознаться, после его погибели я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело

освободилось от гнета. Благодаря папе я и сестры знаем французский, германский и британский языки, а Ира

знает еще по-итальянский. Но Антон Павлович Чехов. Три сестры чего это стоило!

Маша. В этом городке знать три языка ненадобная роскошь. Даже и не роскошь, а некий ненадобный

придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много излишнего.

Вершинин. Вот-те на! (Смеется.) Понимаете много излишнего! Мне кажется, нет и не может быть такового

скучноватого и невеселого городка, в каком Антон Павлович Чехов. Три сестры был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что посреди 100

тыщ населения этого городка, естественно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою

очевидно, вам не одолеть окружающей вас черной массы; в течение вашей жизни постепенно вы должны

будете уступить и затеряться в стотысячной массе, вас заглушит жизнь Антон Павлович Чехов. Три сестры, но все таки вы не исчезнете, не

останетесь без воздействия; таких, как вы, после вас явится уже, может быть, 6, позже двенадцать и так

дальше, пока в конце концов такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет

немыслимо прелестной, замечательной. Человеку нужна такая жизнь, и если нет пока, то Антон Павлович Чехов. Три сестры он должен

предчувствовать ее, ожидать, грезить, готовиться к ней, он должен для этого созидать и знать больше, чем

лицезрели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что понимаете много излишнего.

Маша (снимает шапку). Я остаюсь завтракать.

Ира (со вздохом). Право, все это следовало бы записать...

Андрея нет, он неприметно Антон Павлович Чехов. Три сестры ушел.

Тузенбах. Через много лет, вы гласите, жизнь на земле будет прелестной, замечательной. Это правда.

Но, чтоб участвовать в ней сейчас, хотя издалече, необходимо приготовляться к ней, необходимо работать...

Вершинин (встает). Да. Сколько, но, у вас цветов! (Оглядываяась.) И квартира расчудесная. Завидую!

А я всю жизнь мою болтался по Антон Павлович Чехов. Три сестры квартиркам с 2-мя стульями, с одним диванчиком н с печами, которые всегда

дымят. У меня в жизни не хватало конкретно вот таких цветов... (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

Тузенбах. Да, необходимо работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался германец. Но я, добросовестное слово,

российский и по-немецки даже не говорю Антон Павлович Чехов. Три сестры. Отец у меня православный...

Пауза.

Вершинин (прогуливается по сцене). Я нередко думаю: что если б начать жизнь опять, притом сознательно? Если

бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая - начисто! Тогда любой из нас, я

думаю, постарался бы сначала не повторять себя самого, по последней мере сделал бы себе Антон Павлович Чехов. Три сестры иную

обстановку жизни, устроил бы для себя такую квартиру с цветами, с массою света... У меня супруга, двое девченок,

притом супруга дама больная и т.д., и т.д., ну, а если б начинать жизнь поначалу, то я не

женился бы... Нет, нет!

Заходит Кулыгин в форменном фраке Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Кулыгин (подходит к Ире). Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с деньком твоего ангела и

пожелать искренно, от всего сердца, здоровья и всего того, что можно пожелать девице твоих лет. И позволь

поднести для тебя в подарок вот эту книгу. (Подает книгу.) История нашей гимназии за 50 лет,

написанная мною. Пустяшная книга, написанная от нечего Антон Павлович Чехов. Три сестры делать, но ты все-же прочти. Здрасти,

господа! (Вершинину.) Кулыгин, учитель местной гимназии. Надворный советник. (Ире.) В этой книге ты

отыщешь перечень всех кончивших курс в нашей гимназии за эти 50 лет. Feci quod potui, faciant meliora

potentes. (Целует Машу.)

Ира. Но ведь на Паску ты уже подарил мне такую книгу.

Кулыгин Антон Павлович Чехов. Три сестры (смеется). Не может быть! В таком случае отдай вспять, либо вот лучше отдай полковнику.

Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скукотищи.

Вершинин. Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я очень рад, что познакомился...

Ольга. Вы уходите? Нет, нет!

Ира. Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

Ольга. Прошу вас!

Вершинин (кланяется). Я Антон Павлович Чехов. Три сестры, кажется, попал на именины. Простите, я нe знал, не поздравил вас... (Уходит

с Ольгой в залу.)

Кулыгин. Сейчас, господа, воскресный денек, денек отдыха, будем же отдыхать, будем развлекаться каждый

сообразно со своим возрастом и положением. Ковры нужно будет убрать на лето и упрятать до зимы...

Персидским порошком либо нафталином... Римляне Антон Павлович Чехов. Три сестры были здоровы, так как умели трудиться, умели и отдыхать,

у их была mens sana in corpore sano. Жизнь их текла по известным формам. Наш директор гласит: главное во

всякой жизни - это ее форма... Что теряет свою форму, то кончается - и в нашей обыденной жизни то же

самое. (Берет Машу за Антон Павлович Чехов. Три сестры талию, смеясь.) Маша меня любит. Моя супруга меня любит. И оконные занавески тоже туда

с коврами... Сейчас я весел, в отличном настроении духа. Маша, в четыре часа сейчас мы у директора.

Устраивается прогулка преподавателей и их семейств.

Маша. Не пойду я.

Кулыгин (огорченный). Милая Маша, почему?

Маша. После об этом Антон Павлович Чехов. Три сестры... (Сурово.) Отлично, я пойду, только отстань, пожалуйста... (Отходит.)

Кулыгин. А потом вечер проведем у директора. Невзирая на свое болезненное состояние, этот человек

старается сначала быть публичным. Потрясающая, светлая личность. Прекрасный человек. Вчера

после совета он мне гласит: "Утомился, Федор Ильич! Утомился! " (Глядит на настенные часы, позже на свои.) Ваши

часы торопятся на семь минут Антон Павлович Чехов. Три сестры. Да, гласит, утомился!

За сценой игра на скрипке.

Ольга. Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

Кулыгин. Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал утром до одиннадцати часов вечера, утомился и

сейчас чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя...

Чебутыкин (кладет газету в кармашек, причесывает бороду Антон Павлович Чехов. Три сестры). Пирог? Потрясающе!

Маша (Чебутыкины строго). Только смотрите: ничего не пить сейчас. Слышите? Вам вредоносно пить.

Чебутыкин. Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все

ли равно!

Маша. Все-же не смейте пить. Не смейте. (Сурово, но так, чтоб Антон Павлович Чехов. Три сестры не слышал супруг.) Снова, черт

подери, скучать целый вечер у директора!

Тузенбах. Я бы не пошел на вашем месте... До боли просто.

Чебутыкин. Не ходите, дуся моя.

Маша. Да, не ходите... Эта жизнь окаянная, нестерпимая... (Идет в залу.)

Чебутыкин (идет к ней). Ну-у!

Соленый (проходя в залу). Цып, цып, цып...

Тузенбах Антон Павлович Чехов. Три сестры. Достаточно, Василий Васильич. Будет!

Соленый. Цып, цып, цып...

Кулыгин (забавно). Ваше здоровье, полковник! Я преподаватель, и тут в доме собственный человек, Машин супруг... Она

хорошая, очень хорошая...

Вершинин. Я выпью вот этой черной водки... (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге) Мне у вас так отлично!..

В гостиной остаются только Ира и Тузенбах Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Ира. Маша сейчас не в духе. Она вышла замуж 18-ти лет, когда он казался ей самым умным

человеком. А сейчас не то. Он самый хороший, но не самый умный.

Ольга (нетерпеливо). Андрей, иди же в конце концов!

Андрей (за сценой). На данный момент. (Заходит и идет к столу Антон Павлович Чехов. Три сестры.)

Тузенбах. О чем вы думаете?

Ира. Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он гласит одни глупости...

Тузенбах. Странноватый он человек. Мне и жалко его, и обидно, но больше жалко. Мне кажется, он

стеснителен... Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в Антон Павлович Чехов. Три сестры обществе он твердый человек,

бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

Пауза.

Вам 20 лет, мне еще как бы нет 30. Сколько лет нам осталось впереди, длиннющий, длиннющий ряд дней,

полных моей любви к вам...

Ира. Николай Львович, не гласите мне о любви.

Тузенбах Антон Павлович Чехов. Три сестры (не слушая). У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе соединилась с

любовью к вам, Ира, и, как нарочно, вы великолепны, и жизнь мне кажется таковой прелестной! О чем вы

думаете?

Ира. Вы гласите: великолепна жизнь. Да, но если она только кажется таковой! У Антон Павлович Чехов. Три сестры нас, 3-х сестер, жизнь

не была еще прелестной, она заглушала нас, как сорная травка... Текут у меня слезы. Это не надо... (Стремительно

вытирает лицо, улыбается.) Работать необходимо, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так темно,

что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд...

Наталья Ивановна заходит Антон Павлович Чехов. Три сестры; она в розовом платьице, с зеленоватым поясом.

Наташа. Там уже завтракать садятся... Я запоздала... (Мимолетно глядится в зеркало, поправляется.)

Кажется, причесана ничего для себя... (Лицезрев Иру.) Милая Ира Сергеевна, поздравляю вас! (Целует прочно и

длительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно... Здрасти, барон!

Ольга (входя в гостиную). Ну, вот Антон Павлович Чехов. Три сестры и Наталия Ивановна. Здрасти, моя милая!

Лобзаются.

Наташа. С именинницей. У вас такое огромное общество, я смущена страшно...

Ольга. Много, у нас вс? свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленоватый пояс! Милая, это не отлично!

Наташа. Разве есть примета?

Ольга. Нет, просто не идет... и как-то удивительно...

Наташа (рыдающим голосом). Да? Но Антон Павлович Чехов. Три сестры ведь это не зеленоватый, а быстрее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

Кулыгин. Желаю для тебя, Ира, жениха неплохого. Пора для тебя уж выходить.

Чебутыкин. Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

Кулыгин. У Натальи Ивановны уже есть женишок.

Маша (стучит Антон Павлович Чехов. Три сестры вилкой по тарелке). Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

Кулыгин. Ты ведешь себя на три с минусом.

Вершинин. А наливка смачная. На чем это настояно?

Соленый. На тараканах.

Ира (рыдающим голосом). Фу! Фу! Какое омерзение!..

Ольга. За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с Антон Павлович Чехов. Три сестры яблоками. Слава богу, сейчас целый денек я

дома, вечерком - дома... Господа, вечерком приходите.

Вершинин. Позвольте и мне придти вечерком!

Ира. Пожалуйста.

Наташа. У их просто.

Чебутыкин. Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

Андрей (сурово). Перестаньте, господа! Не надоело вам.

Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Федотик. Но уже завтракают...

Родэ (звучно и картавя). Завтракают? Да, уже завтракают...

Федотик. Погоди минуту! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще незначительно... (Снимает другую

фотографию.) Два! Сейчас готово!

Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

Родэ (звучно). Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сейчас прелестная, одно великолепние Антон Павлович Чехов. Три сестры.

Сейчас все утро гунял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику...

Федотик. Сможете двигаться, Ира Сергеевна, сможете! (Снимая фотографию.) Вы сейчас увлекательны.

(Вынимает из кармашка волчок.) Вот, меж иным, волчок... Умопомрачительный звук...

Ира. Какая красота!

Маша. У лукоморья дуб зеленоватый, златая цепь на дубе том... Златая цепь Антон Павлович Чехов. Три сестры на дубе том... (Плаксиво.) Ну,

для чего я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра...

Кулыгин. Тринадцать за столом!

Родэ (звучно). Господа, неуж-то вы придаете значение предрассудкам?

Хохот.

Кулыгин. Если тринадцать за столом, то, означает, есть здесь влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович,

чего Антон Павлович Чехов. Три сестры хорошего...

Хохот.

Чебутыкин. Я старенькый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно осознать не могу.

Звучный хохот; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей.

Андрей. Много, не обращайте внимания! Погодите... прошу вас...

Наташа. Мне постыдно... Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на Антон Павлович Чехов. Три сестры хохот. То, что я

на данный момент вышла из-за стола, неблагопристойно, но я не могу... не могу... (Закрывает лицо руками.)

Андрей. Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не беспокойтесь. Уверяю вас, они шутят, они от хорошего сердца.

Дорогая моя, моя не плохая, все они добрые, сердечные люди и обожают меня и вас Антон Павлович Чехов. Три сестры. Идите сюда к окну, нас тут

не видно им...(Оглядывается.)

Наташа. Я так не привыкла бывать в обществе...

Андрей. О юность, дивная, красивая юность! Моя дорогая, моя не плохая, не беспокойтесь так!..

Веруйте мне, веруйте... Мне так отлично, душа полна любви, экстаза... О, нас не лицезреют! Не лицезреют Антон Павлович Чехов. Три сестры! За что, за

что я полюбил вас, когда полюбил, - о, ничего не понимаю. Дорогая моя, отменная, незапятнанная, будьте моей супругой!

Я вас люблю, люблю... как никого никогда...

Поцелуй.

Два офицера входят и, лицезрев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

З а н а в е с

ДЕЙСТВИЕ 2-ое

Декорация первого акта.

Восемь часов Антон Павлович Чехов. Три сестры вечера. За сценой на улице чуть слышно играют на гармонике. Нет огня.

Заходит Наталья Ивановна в капоте, со свечой: она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату

Андрея.

Наташа. Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и,

заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли Антон Павлович Чехов. Три сестры...

Андрей (заходит с книжкой в руке). Ты что, Наташа?

Наташа. Смотрю, огня нет ли... Сейчас масленица, прислуга сама не своя, гляди ну и гляди, чтобы чего

не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча пылает. Кто зажег, так и не достигнула толку.

(Ставит свечу.) Который час?

Андрей Антон Павлович Чехов. Три сестры (взглянув на часы). Девятого четверть.

Наташа. А Ольги и Иры до сего времени еще как бы нет. Не пришли. Вс? трудятся, бедняжки. Ольга на

педагогическом совете, Ира на телеграфе... (Вздыхает.) Сейчас днем говорю твоей сестре: "Побереги,

говорю, себя, Ира, голубчик ". И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик Антон Павлович Чехов. Три сестры наш совершенно

нездоров. Отчего он прохладный таковой? Вчера у него был жар, а сейчас прохладный весь... Я так боюсь!

Андрей. Ничего, Наташа. Мальчишка здоров.

Наташа. Но все-же лучше пускай диэта. Я боюсь. И сейчас в десятом часу, гласили, ряженые у нас

будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

Андрей. Право, я Антон Павлович Чехов. Три сестры не знаю. Их ведь звали.

Наташа. Сейчас мальчишечка пробудился днем и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; означает, вызнал.

"Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый! " А он смеется. Малыши понимают, отлично понимают. Так,

означает, Андрюша, я скажу, чтоб ряженых не воспринимали.

Андрей (нерешительно). Да ведь это как сестры. Они Антон Павлович Чехов. Три сестры здесь хозяйки.

Наташа. И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я повелела простокваши. Доктор гласит,

для тебя необходимо одну простоквашу есть, по другому не похудеешь. (Останавливается.) Бобик прохладный. Я боюсь, ему

холодно в его комнате, пожалуй. Нужно бы хоть до теплой погоды поместить его Антон Павлович Чехов. Три сестры в другой комнате. К примеру, у

Иры комната как раз для малыша: и сухо, и целый денек солнце. Нужно ей сказать, она пока может с Ольгой в

одной комнате... Все равно деньком дома не бывает, только ночует...

Пауза.

Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

Андрей. Так, задумался... Ну и нечего гласить...

Наташа. Да... Что Антон Павлович Чехов. Три сестры-то я желала для тебя сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя

спрашивает.

Андрей (зевает). Позови его.

Наташа уходит; Андрей, нагнувшись к позабытой ею свече, читает книжку. Заходит Ферапонт; он в древнем трепаном

пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

Ферапонт. Председатель прислал книгу и бумагу Антон Павлович Чехов. Три сестры какую-то. Вот... (Подает книжку и пакет.)

Андрей. Спасибо. Отлично. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

Ферапонт. Чего?

Андрей (громче). Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

Ферапонт. Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали вс?. Барин, молвят, занят. Ну Антон Павлович Чехов. Три сестры,

что ж. Занят так занят, торопиться мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о кое-чем.) Чего?


antikrizisnie-meri-v-restoranah.html
antikrizisnij-menedzhment-referat.html
antikrizisnoe-gosudarstvennoe-upravlenie-referat.html